Советское наступление под Москвой: почему Красная армия победила, несмотря на немецкое превосходство

На конец 1941 года Красная армия под Москвой уступала немецкой и по вооружению, и по подготовке, а по численности не имела заметного преимущества. Вопреки распространенным мифам, холод тоже не был для немцев непобедимым врагом: до 5 декабря они вполне наступали. Более того: уже в январе-феврале 1942 года морозы стали намного сильнее декабрьских. Но немцы не продолжили бегство, а вполне успешно остановили советское наступление. Почему же, несмотря на все это, советский удар в декабре 1941 года был куда успешнее, чем ожидали и Жуков, и Сталин? И отчего конечные последствия этого успеха оказались такими тяжелыми для СССР — предопределив его неудачи весны-лета 1942 года?

С 30 сентября по 5 декабря 1941 года немецкие войска пытались наступать на Москву. Противостоявшие им здесь советские командиры фронтов — Конев, Еременко и Буденный «не увидели» ударные группировки противника. Поэтому многочисленные советские силы — 1,25 миллиона человек, тысяча танков, 1370 самолетов — получили удары немецкими клиньями по самым слабым точкам своего фронта, где войск было немного.

Немцы в основном окружили советские войска на западном направлении, отчего защищать столицу какое-то время было некому. Потратив недели на ликвидацию окруженных, основные силы наступающих обнаружили, что за это время из глубины были подброшены советские резервы, и фронт надо прорывать снова. В октябре и с середины ноября немцы предприняли две попытки такого рода.

Но на этот раз на западном направлении главным был Жуков, который заранее стягивал войска туда, куда наступал противник, поэтому крупные окружения немцам уже не удавались — а продвижение вперед стало стоить довольно дорого.

И тем не менее, сколько бы резервов СССР ни подбрасывал из глубины, даже к 5 декабря 1941 года людей на московском направлении у него было меньше, чем 30 сентября, перед началом немецкого наступления на Москву. Удалось собрать только 1,02 миллиона человек, почти на 20 процентов меньше, чем было на 30 сентября.

Контрнаступление с силами, равными вражеским?

В советское время было принято оценивать силы немцев на 5 декабря в 1,9 миллиона человек, что, бесспорно, неверно. Получали ее, умножая число их 78 дивизий на их ожидаемую численность, но на практике за время боев многие из них потеряли столько сил, что реально немцев было около миллиона. Советское превосходство в силах было в лучшем случае равным 10 процентам.

Особенно тяжелой для Красной армии была ситуация с техникой. Количество винтовок, пулеметов и радиостанций к концу 1941 года в сравнении с 22 июня упало в два с лишним раза, противотанковых пушек — почти втрое, танков в действующей армии — в семь с лишним раз, самолетов — вдвое. Даже число тяжелых и средних танков, несмотря на упор на их прозводстве в работе военных заводов, в нашей армии не выросло: их потери полностью «съедали» все пополнение. За это же время численность людей в действующей армии выросла, то есть ее реальная вооруженность на одного бойца снизилась еще серьезней.

Однако оружие, при всей его необходимости — вещь не самая важная. Самая важная — подготовленные люди, и вот здесь у СССР к декабрю 1941 года случилась настоящая катастрофа. Наши безвозвратные потери к началу битвы за Москву достигли примерно 100 процентов от численности действующей армии к началу войны, а у немцев — менее 23 процентов.

Это значило, что более трех четвертей немецкой армии составляли очень опытные солдаты, с многомесячным опытом боев на самом напряженном фронте Второй мировой. А с советской стороны те бойцы, которыми укомплектовали войска к декабрю, еще 22 июня 1941 года вообще не были военнослужащими. Качественно учить их в военное время было некому, описания советских запасных частей показывают, что подготовка в них в той части войны была заметно хуже, чем в довоенное время.

Итоги не заставили себя ждать. Если летом 1941 года немецкие командиры описывают выучку русской пехоты так: «Русские в Брест-Литовске боролись исключительно упорно и настойчиво. Они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к борьбе», то к декабрю того же года стрелять, регулярно попадая в цель, в Красной армии могло лишь меньшинство.

Поскольку немцы за это же время понесли крайне умеренные потери и получили огромный боевой опыт, качество их кадров скорее выросло, чем снизилось.

Все это порождает естественный вопрос: как? Как советские вооруженные силы зимой 1941 года смогли наступать, несмотря на снижение качества личного состава, не имея серьезного численного преимущества, но зато имея намного меньше вооружений и средств связи, чем в июне-сентябре 1941 года?

Общее число версий на эту тему слишком велико, чтобы перечислять их все. Поэтому изложим две: «среднестатистическую» немецкую и вторую, которая вырисовывается из документов советской стороны.

Как немецкая артиллерия смогла сломаться от девятиградусного мороза?

В мемуарах немецких генералов причиной немецкой неспособности остановить советские войска в декабре 1941 года называют холод.

Возьмем мемуары Гудериана, наступавшего на Москву через Тулу. Вот он пишет про середину ноября 1941 года: «Горючее частично замерзало», но почему-то не указывает, какой именно была эта самая температура. Зато утверждает, что 17 ноября русский частный контрудар по еще наступавшему вермахту сработал и вызвал у немцев первый панический отход за всю войну. Среди причин этого успеха генерал пишет: немецкое «автоматическое оружие из-за холода не действовало». 27-29 ноября 1941 года, рассказывает генерал, «из-за больших холодов… вышла из строя почти вся артиллерия 18-й танковой дивизии».

Какими же были эти «большие холода»? По данным метеостанций Москвы они в те дни ни разу не достигли даже -9,3 °C. За две недели до этого, 13 ноября, температура падала до -16,8 °C. Почему же артиллерия 18-й танковой дивизии сломалась не при -17 °C, а именно 27-29 ноября, когда стало намного теплее? Не потому ли, что 13 ноября воевала без срывов, а 27-29 ноября дивизия не смогла выполнить свои боевые задачи, отчего нуждалась в оправданиях?

Перед самым советским наступлением, 5 декабря части одного из его корпусов «из-за 50-градусного мороза были лишены возможности передвигаться». Только вот метеостанции Москвы в тот день показывали -24,9 °C, вдвое меньше заявленного немецким генералом. Вообще, -50 в средней полосе России практически не бывает. И в Москве, и в Туле рекордом холода за всю историю наблюдений остаются -42 °C — и в обоих городах эти значения были достигнуты вовсе не в 1941 году.

Итак, всерьез воспринимать погодные рассказы Гудериана — а сходные цифры и оценки приводят и его коллеги из немецкого генералитета — попросту невозможно. Они постоянно приписывают холодам свои конкретные неудачи, причем эти рассказы не стыкуются с погодной реальность. Перед нами сознательная дезинформация с целью выставить себя жертвой обстоятельств. Причем уровень исполнения этой дезинформации кошмарно неряшливый. Любой человек, способный к походу в библиотеку, еще в доинтернетную эру мог узнать, что -50 °C в Москве или Туле не регистрировали вообще никогда, как и -45 °C, если уж на то пошло.

Да, в ту зиму в Москве было как на острове Врангеля в наши дни. Нет, не это привело немцев к поражению

И все же, справедливости ради, холода под Москвой в ту зиму были. Действительно холодными были январь 1942 года, со средней температурой -20,2 °C. Это намного холоднее любой постсоветской зимы в Москве, и намного ниже среднего января в современном Архангельске. В начале XXI века примерно такие температуры на острове Врангеля: в декабре чуть теплее (-19,7 °C), в январе несколько холоднее (-22,8 °C).

Из этого ясно: для немцев январь был катастрофически холодным. И нашему современнику легко их понять: Берлин того времени по климату был примерно сегодняшней Москвой. Если типичного современного москвича вывести на зимний остров Врангеля и заставить воевать и ночевать в поле, он быстро придет в плачевный вид.

Проблема в том, что ключевые месяцы битвы за столицу — ноябрь-декабрь 1941 года. Именно в ноябре немцы были вымотаны, и именно в декабре 1941 года Красная армия перешла в наступление. При этом средненобярьская температура — всего -5,3 °C, среднедекабрьская — минус 12,8 °C. Это далеко не те температуры, при которых замерзает смазка оружия или синтетическое топливо в танковых баках.

Холодный — на уровне острова Врангеля в наши дни — январь 1942 года был для немцев намного успешнее декабря 1941 года. К 7 января они смогли остановить советское наступление на волоколамском рубеже, и дальнейшие попытки продвижения Красной армии по сути так и не удались, хотя она пыталась это сделать вплоть до апреля 1942 года.

Нагляднее всего оборонительные успехи немцев зимой 1942 года видны по темпам советского наступления. 5 декабря 1941 года — 7 января 1942 года Красная армия наступала с темпом три-шесть километров в сутки. А 8 января — 20 апреля 1942 года на том же московском направлении среднесуточные темпы снизились до 1,0-2,5 километра в сутки. Достаточно взглянуть на карту, чтобы заметить: в более теплом декабре советские войска продвинулись намного дальше, чем в очень холодном январе 1942 года.

Это значит очень простую вещь: немцы смогли остановить русских в климатических условиях зимы на острове Врангеля. Что, кстати, отлично характеризует высочайшую психологическую устойчивость немецкой армии.

Если советское контрнаступление сделал возможным не холод — то что?

Строго говоря, контрнаступление Красной армии в декабре 1941 года никак не должно было быть успешным. Для этого банально не было сил: они погибли в котлах июня-сентября 1941 года.

Советская сторона это понимала, поэтому, как после войны честно признавался командующий Западным фронтом Жуков:

«До первых чисел декабря в нашем замысле не было контрнаступления. Вся забота была тогда остановить противника, измотать его. И нанести контрудары с тем, чтобы отбросить вот эти вклинившиеся на флангах группировки».

Разница между контрударами и контрнаступлением — как между щелчком пальцами и ударом кулаком. Контрудары всегда наносятся в ответ на удары противника, всегда имеют частный характер, и цель их — лишь выправить «прогнувшийся» фронт. Контрнаступление — масштабная наступательная операция с далеко идущими последствиями. Решиться на такую с теми силами, что были у советских войск, казалось нереальным. Почему же Жуков, в конце концов, решился?

«Когда нашей разведкой по поведению противника, по его действиям, было установлено, что противник выдохся окончательно и не выдерживает уже наших контрударов, особенно когда была введена Первая ударная армия Кузнецова, в это время нам стало понятно, что мы не должны остановиться на контрударах, а должны немедленно использовать такой благоприятный момент и развернуть контрнаступление, о чем мы и докладывали в Ставку Верховному главнокомандованию».

Подчеркнем: если бы немцы могли использовать свои силы разумно, расположить перед советскими наступающими группировками плотные «кулаки» из самых сильных частей, советское контрнаступление просто не могло быть удачным. Но этого не случилось. Немецкое командование всех уровней не распознало вовремя концентрацию значительных советских резервов на флангах своих наступающих частей.

Тот же Гудериан ударил в обход Тулы с востока, кошмарно растянув свой правый фланг, который в итоге ему нечем было оборонять. Если бы вместо попыток отрезать Тулу с севера он собрал свои танковые части к 5 декабря перед советским «клином», готовящемся ударить по его беззащитному флангу — советский удар не был бы успешен. Но Гудериан так не сделал. Почему?